Сигарная культура

Марк Твен об англосаксах и табаке.

Порой забавно перечитывать классиков и с удивлением обнаруживать, что их мысли, высказанные сотню лет назад, актуальны и по сей день. Я думаю, что кое-что из Марка Твена будет нелишне узнать сегодняшнему читателю. Впрочем, слово автору. (предисловие моё – ДД)

 

 «Хорошо, что Америку открыли, но было бы намного лучше, если бы ее не нашли». Марк Твен.

 

Мы – англосаксы.

     Не знаю, к худу или к добру, но мы продолжаем поучать Европу. Мы занимаемся этим уже более ста двадцати пяти лет. Никто не приглашал нас в наставники, мы навязались сами. Ведь мы - англосаксы. Прошлой зимой на банкете в клубе, который называется “Дальние Концы Земли”, председательствующий, отставной военный в высоком чине, провозгласил громким голосом и с большим воодушевлением: "Мы - англосаксы, а когда англосаксу что-нибудь надобно, он идет и берет”.
     Заявление председателя вызвало бурные аплодисменты. На банкете присутствовало не менее семидесяти пяти штатских и двадцать пять офицеров армии и флота. Прошло, наверное, около двух минут, прежде чем они истощили свой восторг по поводу этой великолепной декларации. Сам же вдохновенный пророк, изрыгнувший ее из своей печени, или кишечника, или пищевода — не знаю точно, где он ее вынашивал, — стоял все это время, сияя, светясь улыбкой счастья, излучая блаженство из каждой поры своего организма. (Мне вспомнилось, как в старинных календарях изображали человека, источающего из распахнутой утробы знаки Зодиака и такого довольного, такого счастливого, что ему, как видно, совсем невдомек, что он рассечен опаснейшим образом и нуждается в целительной помощи хирурга.)
     Если перевести эту выдающуюся декларацию (и чувства, в ней выраженные) на простой человеческий язык, она будет звучать примерно так: "Мы, англичане и американцы — воры, разбойники и пираты, чем и гордимся".
     Из всех присутствовавших англичан и американцев не нашлось ни одного, у кого хватило бы гражданского мужества подняться и сказать, что ему стыдно, что он англосакс, что ему стыдно за цивилизованное общество, раз оно терпит в своих рядах англосаксов, этот позор человеческого рода. Я не решился принять на себя эту миссию. Я вспылил бы и был бы смешон в роли праведника, пытающегося обучать этих моральных недорослей основам порядочности, которые они не в силах ни понять, ни усвоить.
     Это было зрелище, достойное внимания, — этот по-детски непосредственный, искренний, самозабвенный восторг по поводу зловонной сентенции пророка в офицерском мундире. Это попахивало саморазоблачением: уж не излились ли здесь наружу под нечаянным ударом случая тайные порывы нашей национальной души? На собрании были представлены наиболее влиятельные группы нашего общества, те, что стоят у рычагов, приводящих в движение нашу национальную цивилизацию, дающих ей жизнь: адвокаты, банкиры, торговцы, фабриканты, журналисты, политики, офицеры армии, офицеры флота. Все они были здесь. Это были Соединенные Штаты, созванные на банкет и полноправно высказывавшие от лица нации свой сокровенный кодекс морали.
     Этот восторг не был изъявлением нечаянно прорвавшихся чувств, о котором после вспоминают со стыдом. Нет. Стоило кому-нибудь из последующих ораторов почувствовать холодок аудитории, как он немедленно втискивал в свои банальности все тот же великий тезис англосаксов и пожинал новую бурю оваций. Что ж, таков род человеческий. У него всегда в запасе два моральных кодекса - официальный, который он выставляет напоказ, и подлинный, о котором он умалчивает.
     Наш девиз: "В господа веруем..." Когда я читаю эту богомольную надпись на бумажном долларе (стоимостью в шестьдесят центов), мне всегда чудится, что она трепещет и похныкивает в религиозном экстазе. Это наш официальный девиз. Подлинный же, как видим, совсем иной: "Когда англосаксу что-нибудь надобно, он идет и берет". Наша официальная нравственность нашла трогательное выражение в величавом и в то же время гуманном и добросердечном девизе: “Ex pluribus unum” (Из многих одно - лат.) из которого как бы следует, что все мы, американцы, большая семья, объединенная братской любовью. А наша подлинная нравственность выражена в другом бессмертном изречении: “Эй, ты там, пошевеливайся!”
     Мы заимствовали наш империализм у монархической Европы, а также и наши странные понятия о патриотизме, - если хоть один здравомыслящий человек вообще сумеет толком объяснить, что мы подразумеваем под словом “патриотизм”. Значит, по справедливости, в ответ на эти и другие наставления мы тоже должны чему-нибудь учить Европу.
     Сто с лишним лет тому назад мы преподали европейцам первые уроки свободы, мы немало содействовали тем успеху французской революции - в ее благотворных результатах есть и наша доля. Позднее мы преподали Европе и другие уроки. Без нас европейцы никогда не узнали бы, что такое газетный репортер; без нас европейские страны никогда не вкусили бы сладости непомерных налогов; без нас европейский пищевой трест никогда не овладел бы искусством кормить людей отравой за их собственные деньги; без нас европейские страховые компании никогда не научились бы обогащаться с такой быстротой за счет беззащитных сирот и вдов; без нас вторжение желтой прессы в Европу, быть может, наступило бы еще не скоро. Неустанно, упорно, настойчиво мы американизируем Европу и надеемся со временем довести это дело до конца.

 

 

 

«Единственный способ сохранить здоровье - это есть то, чего не хочешь, пить то, чего не любишь, и делать то, что не нравится». Марк Твен.

 

Относительно табака

 

Относительно  табака  существует уйма предрассудков. И главный из них -

будто в этом вопросе есть какой-то общий критерий, тогда как такого критерия

нет.   Привычка   -   вот   единственный   критерий,  только  ею  человек  и

руководствуется, только  ей  и  подчиняется.  Всемирный  конгресс  любителей

табака  и  тот не мог бы найти эталон хотя бы для двух курильщиков и вряд ли

повлиял бы на их привычки.

     Другой  предрассудок состоит в том, будто бы  у каждого курильщика есть

свой  собственный критерий. Такого критерия у него нет. Он думает, что есть,

но  на  самом деле - нет.  Он  думает,  что  может  отличить сигару, которую

считает хорошей, от сигары, которую считает плохой, но он этого не может. Он

судит по марке, а  воображает, что судит по вкусу табака.  Подсунь ему самую

дрянную подделку, но с его любимой маркой - он с удовольствием  выкурит ее и

ничего не заподозрит.

     Двадцатипятилетние  юнцы  с  семилетним  опытом  курения  пытаются  мне

втолковать, какие сигары хорошие, а какие плохие. Это мне-то! Да мне даже не

надо было учиться курить -  я курил всю свою жизнь; да я только появился  на

свет - сразу попросил огонька!

     Никому не дано  знать, какая сигара для  меня хороша! В этом деле я сам

себе судья. Люди, считающие себя знатоками по части сигар, утверждают, что я

курю самые дрянные сигары  в мире. Они  приходят  ко  мне в  гости со своими

сигарами и,  как  только  увидят, что им  грозит  знакомство с моим сигарным

ящиком, проявляют недостойный страх и врут, что им нужно бежать на свидания,

которых они вовсе  и не назначали. А теперь посмотрим, до чего могут довести

предрассудки,   особенно   если  за   человеком   установилась  определенная

репутация. Однажды  я пригласил на ужин  двенадцать  близких друзей. Один из

них славился своим пристрастием к  дорогим, изысканным сигарам, точно так же

как  я - к дешевым и  скверным. Предварительно я  наведался к нему и,  когда

никто не  видел, заимствовал  из его ящика две пригоршни  его любимых сигар;

они стоили по сорок центов штука и в знак своего  благородного происхождения

были украшены красным  с золотом ярлыком. Я содрал ярлык и положил сигары  в ящик, на котором красовалась  моя  излюбленная марка -  все мои друзья знали

эту марку и  боялись ее, как заразы.  Когда  после ужина я предложил сигары,

они закурили, героическими усилиями  стараясь выдержать выдавшее  на их долю

испытание. Веселость их как рукой  сняло, все сидели в мрачном  молчании. Их

мужественной  решимости хватило  ненадолго:  один за другим друзья бормотали

извинения и с  неприличной поспешностью бросались вон из дома, наступая друг

другу  на  пятки.  Когда  утром  я   вышел  посмотреть,  чем  кончился   мой

эксперимент,  все  сигары  валялись  на  дорожке  между  парадной  дверью  и

калиткой. Все, кроме одной - эта лежала на тарелке моего друга, у которого я

их позаимствовал. Видно, больше  двух затяжек он не вынес. Позднее он сказал

мне,  что когда-нибудь меня  пристрелят,  если  я буду травить людей  такими

сигарами.

     Уверен ли я  сам  в том,  что  люблю  какие-то определенные сигары?  Ну

конечно,  абсолютно уверен -  если  только кто-нибудь не  надует  меня  и  не

наклеит  мою марку  на какую-нибудь  дрянь, - ведь я, как и все, отличаю мои

сигары по марке, а  вовсе  не по вкусу. Однако  я человек разносторонний,  и

нравится мне многое. Например,  я считаю хорошими все те сигары, которые  не

курит никто из моих друзей, а  те,  которые они считают  хорошими, я  считаю

плохими. Пожалуй, меня устроит любая  сигара, кроме гаванской.  Люди думают,

что  уязвляют меня в лучших  чувствах, являясь ко мне в гости в спасательных

поясах, то есть я хочу сказать  -  с  собственными сигарами в карманах. Но они

глубоко ошибаются:  в подобных обстоятельствах я принимаю те же самые  меры.

Когда я  иду в опасное место, то есть в богатый дом, где, как водится, курят

только  дорогие сигары с красным с золотом пояском, а  хранятся они в ящичке

из розового дерева, выложенного влажной губкой; сигары, на которых нарастает

гнусный черный пепел и которые горят с одного бока, и воняют, и жгут пальцы,

- жгут все  сильнее и сильнее и воняют все  омерзительнее,  когда огонь  уже

пробрался вглубь,  через  благородный  табак,- а его-то всего с наперсток  в

самом кончике сигары! - и, в конце концов,  уже невозможно вынести эту вонь, а

владелец  сигары тем временем расхваливает  ее на  все лады  и сообщает вам,

сколько стоит эта  отрава, -  так вот, когда мне  грозит такая  опасность, я

тоже принимаю меры  защиты: я  приношу с собой  свою  любимую марку-двадцать

пять  центов за ящик - и продолжаю жить  на радость  своему  семейству. Я даже

могу сделать  вид, что закурил  эту  сигару  в красной  подвязке,  -  ведь я

человек воспитанный, -  но минуту спустя я незаметно сую ее  в карман, чтобы

отдать  потом  нищему,  -  их  ко  мне  много  ходит,  -  и  закуриваю  свою

собственную; и когда хозяин  начинает  расхваливать сигары, я вторю  ему, но

когда он говорит, что они стоят сорок пять центов штука, я молчу, потому что

мне-то лучше знать,

     Однако,  если  уж  говорить начистоту,  я  настолько терпим, что еще не

встречал  сигары, которую не мог бы курить. Не могу я курить только те,  что

стоят по  доллару  за  штуку.  Я их  тщательно исследовал  и установил,  что

делаются они из собачьей шерсти, и притом не лучшего качества.

     Я  неплохо  провожу время в  Европе, потому  что  на  всем  европейском

континенте курят сигары, перед  которыми  сплоховал бы даже самый закаленный

нью-йоркский  мальчишка-газетчик.  В прошлую  поездку  я захватил  сигары  с

собой, но больше я этого делать не стаду. В Италии, так же как и во Франции,

торговля  сигарами  является правительственной монополией. В Италии есть три

или четыре отечественных марки:  "Мингетти",  "Трабуко", "Виргиния",  и  еще

одни сигары, похожие на  виргинские, только  еще злее. "Мингетти", большие и

приятные на вид, стоят три доллара шестьдесят центов сотня; за неделю я могу

выкурить их целую сотню - и все с  удовольствием. "Трабуко" меня тоже вполне

устраивают; сколько они стоят, не помню. А вот к виргинским надо привыкнуть,

любовь  к ним  врожденной  не  бывает.  Они похожи на напильник -  тот,  что

называют  "крысиный хвост";  правда, некоторые  считают, что курить крысиный

хвост  еще  хуже. В середину  вложена соломина,  ее  надо выдернуть, и тогда

останется  вроде как  дымоход,  а  то тяги  будет не  больше, чем  в гвозде.

Впрочем,  некоторые, по  неопытности,  предпочитают гвозди.  И  все-таки мне

нравятся все  французские, швейцарские,  немецкие и  итальянские сигары, и я

никогда не интересовался, из чего их делают. Да  этого, наверно, никто и  не

знает! У меня  даже есть любимая европейская марка курительного табака:  его

курят итальянские  крестьяне. Он рыхлый,  сухой и  черный и  с виду похож на

спитой  чай. Когда  его  раскуришь, он  вспухает, поднимается и вылезает  из

трубки, а потом вдруг падает тебе  за жилетку. Сам по  себе этот табак стоит

очень дешево, зато увеличиваются расходы на страхование от огня.

     Так  вот, как я уже отметил вначале,  вкус на табак - это предрассудок.

По части табака нет никаких критериев,  я имею в  виду - никаких объективных

оценок.  Привычка  -  вот  единственный   критерий,   только  ею  человек  и

руководствуется, только ей и подчиняется.

 

Перевод Н.Дехтяревой